Мне неоднократно в различных судебных процессах доводилось слышать такого рода возражения. Причём практически всегда они подкреплялись ссылками на нормы законодательства. Если оставаться только в одной юрисдикции, то может возникнуть впечатление, что это — некоторое техническое свойство конкретных норм, а точнее — их понимания. Но как тольно начинаешь знакомиться с судебной практикой в иной юрисдикции — тут же натыкаешься примерно на то же самое. Следовательно, дело не в конкретных текстах, а как раз в понимании таких текстов, поскольку ситуация оказывается инвариантной относительно норм.
В России существует разделение судов в гражданских делах по крайней мере на мировых судей и судей общей юрисдикции. Есть ещё и арбитражные суды, но сейчас нам не обязательно рассматривать их отдельно. Поскольку гражданские споры как таковые могут рассматриваться по первой инстанции как в мировом суде, так и в суде общей юрисдикции, то законодательством сделана попытка предусмотреть разграничение компетенций этих судов. Все границы таких компетенций сейчас рассматривать нет необходимости, важно лишь то, что такие границы есть, и для примера достаточно привести по крайней мере одну.
Компетенция мирового судьи при рассмотрении материальных исков о взыскании ограничена суммой иска. В разное время эта сумма устанавливалась по-разному, главным образом увеличиваясь. Пусть на сегодняшний день она составляет, скажем, 100000 рублей. Иными словами, иск ценой в 100000 рублей подлежит рассмотрению по первой инстанции у мирового судьи, а вот иск ценой в 100000 рублей 1 копейку — в суде общей юрисдикции1.
Мировому судье был заявлен иск от истца к ответчику на сумму 2000 рублей. В качестве основания иска была выбрана совокупность фактов, сводящаяся к ненадлежащему исполнению договорных обязательств между юридическими лицами, повлекшему убытки. Истец — человек-непредприниматель был правопреемником по договору об уступке кредиторских требований одного контрагента, а ответчик, который также был непредпринимателем, был поручителем в размере 1% за другого контрагента. Истец полагал, что ему нанесены убытки контрагентом его цедента в размере 200000 рублей, на этом как раз основании он завил иск к ответчику, привлекая в качестве третьих лиц, не заявляющих самостоятельные требования относительно предмета спора, и своего цедента и его контрагента.
Ясно, что при такой конфигурации иска суду надлежало выяснить, в частности, наличие убытков и их сумму. Затем эту сумму следовало умножить на 1% или, что то же, разделить на 100 и в соответствии с полученным ответом уже удовлетворить иск или отказать в его удовлетворении полностью или в части. Третье лицо, за возмещение убытков которым поручился ответчик, заявило примерно следующее:
Мы считаем, что этот процесс неподсуден мировому судье, поскольку фактически в нём идёт речь об установлении долга на сумму, которая делает этот процесс находящимся вне подсудности мировых судей Российской Федерации вообще.
Интересно то, что в глазах судьи промелькнуло некоторое сомнение. Как раз в этом процессе я был на стороне ответчика. Я задал вот какой вопрос этому представителю третьего лица:
— Скажите, а, как Вы полагаете, иск был принят к своему производству мировым судьёй верно? И, только пожалуйста, чтобы мне не задавать больше вопросов, сразу же обоснуйте свой ответ.
Представитель третьего лица произнесла что-то вроде того, что судья не должен был принимать этот иск к своему производству. Но вот обосновать эту точку зрения, иначе как повторив уже то, что она сказала ранее, никак не смогла.
Тогда я задал ещё один вопрос:
— Скажите, а, как по-Вашему, принятие иска осуществляется на основании нормативных критериев или с использованием усмотрения?
Поскольку ответа не последовало, то я спросил так:
— Не подскажите ли мне — какой нормой законодательства суд ограничен в круге исследуемых и оцениваемых материалов?
Ну, тут мне было заявлено, что компетенция суда ограничена известными процессуальными нормами.
Тогда последний мой вопрос был таков:
— Скажите, а эти нормы регулируют компетенцию судов и судей в соответствии с критериями споров? или в соответствии с критериями, построенных на исследуемых обстоятельствах или доказательствах?
Ответа не последовало.
Но такого рода диалоги лично у меня повторялись неоднократно. В России.
Однако совершенно недавно я увидел решение суда, вынесенного уже на Украине.
Всё дело и всё решение пересказывать никакого смысла сейчас нет. А вот дать одно пояснение необходимо.
На Украине судебная система построена несколько иначе, нежели в России. В частности, там нет мировых судей, но зато есть разделение не просто на хозяйственные суды, которым в России соответствуют суды арбитражные, и местные суды, которым в России соответствуют суды общей юрисдикции, а аж на три подведомственности:
- хозяйственные,
- местные
- и административные.
Последние представляют собою совершенно отдельное нечто, компетенция этого «нечто» описана, в частности, в ст.ст. 3 и 17 КАС Украины. Худо ли, бедно ли, но разграничивающие нормы есть.
Так вот, истец заявил иск о взыскании компенсации морального вреда, который, как он полагал, возник из неверного обращения с ним органа исполнительной власти. Вероятно, так оно на самом деле и было. Такого рода иск, иск о взыскании компенсации морального вреда, вроде бы подсуден по первой инстанции местному суду. Суд принял этот иск к рассмотрению, рассматривал его довольно долго и весьма своеобразно, а в конце взял, да и в удовлетворении иска отказал.
Интересен тут не сам по себе отказ, а то, как он был обоснован.
Первым основанием было то, что истец не доказал наличие у него страданий как нравственных, так и физических, вызванных неподобающим отношением к нему представителей исполнительной власти2. Вообще-то это основание весьма своеобразно. Мне, например, казалось всегда общеизвестным обстоятельством, то есть таким, который вообще доказыванию не подлежит, что любое нарушение прав любым представителем власти у нормального человека всегда вызывает большие ли, малые, но именно нравственные, как минимум, страдания. Впрочем, никакого аналога и перевода словам «нравственность», «нравственный» в украинском языке вовсе не существует, а в данном случае страдания тут не моральные, а именно нравственные.
Вторым основанием было вообще нечто совершенно интересное. На нём как раз и стоит остановиться.
Суд написал, что он сам не имеет права рассматривать вопрос было или не было нарушение права истца, так как спор об этом есть компетенция административного суда, а затем сделал вывод, что единственным доказательством нарушения права, таким образом, может являться только вступившее в законную силу решение административного суда.
Заметили? Ну, то обстоятельство, что при неподсудности, суд, строго говоря, должен был бы закончить дело вообще-то определением, а не решением по существу — дело такое, но если обратить внимание на логику судьи, которое изваяла решение, то можно заметить: судья исходит из того, что у суда ограничена компетенция, и следовательно…
Вот! Вот та самая точка! Обратите внимание, что юрисдикция и вообще даже самая структура судебной системы — другая, догматика — другая, а логика, логика-то та же самая, что и в описанном мною российском деле. Единственное различие в ситуациях состоит в том, что суду после вынесения решения никаких вопросов не задашь.
Убедились, что проблема-то в логическом понимании границ компетенции суда существует? И что эта проблема не связана напрямую с текстом законодательств?3
Если да, то имеет смысл разрешать её также логически, время от времени ссылаясь, впрочем, только совершенно вспомогательным образом, на тексты законов.
Вернёмся к российскому процессу, о котором я написал в самом начале. Давайте обратим внимание, что вопрос о компетенции суда должен всегда при любых обстоятельствах перво-наперво разрешаться в тот самый момент, когда происходит доступ к правосудию. А доступ к правосудию, поскольку это реализация гарантий властью конституционного права человека, может быть осуществлён только на нормативных основаниях, без малейшего применения судебного усмотрения. Предположите иное, и Вы непременно придёте к выводу, что конституция даруется каждому конкретному человеку конкретным представителем власти и только от его воли зависит тогда — предоставить кнституционное право или нет. Но в этом случае такая конституция никак не может быть конституцией государства правового, поскольку тогда признать высшей ценностью именно права и свободы кого-либо, кроме представителей власти будет нельзя, а права и свободы всех остальных будут признаваться и гарантироваться не конституцией, а исключительно представителями власти. Поэтому категорическая нормативность критерия допуска к правосудию есть, прежде всего, конституционное начало для судопроизводства вообще, если только государство именует себя правовым и признаёт доступ к правосудию — конституционным правом4. Именно под это и следует писать любые нормы любых законов. Если эти нормы написаны как-то иначе, то их надобно, — однозначно! — признавать противоконституционными.
Обратим внимание, что вопросу компетенции в первую очередь уделяет внимание и такой суд как третейский. Вне всякой зависимости от того действует ли он в соответствии с законодательством о внутренних относительно места рассмотрения дела спорах, или же он действует в соответствии с законодательством места рассмотрения, регулирующих рассмотрения международных коммерческих споров. Заметим при этом, что вопрос о компетенции третейских судов вообще и конкретного суда — в частности, также является важным при оценке действия решения третейского суда.
А ещё надобно заметить, что во всех случаях, во всех нормах, критерии компетенции судов устанавливаются только таким образом, чтобы эти критерии можно было вообще применить нормативно. Если просуммировать эти критерии, то их три: предмет спора, юридические мотивы спора5 и классы субъектов спора.
Заметим далее, что предметом изучения в суде всегда является не окружающий суд мир, а исключительно материалы по делу. Остальная часть деятельности суда сводится к чисто процессуальному регулированию формирования самого дела, включая. протоколирование, принятие доказательств и прочее.
Идём дальше.
Суд всегда делает суждение об обстоятельствах, основываясь на некоторой оценке. Оценке чего? — оценке доказательств! А доказательства обладают четырьмя свойствами они:
- допустимы,
- относимы,
- достаточны
- и достоверны.
Именно по этим критериям и должно быть оценено нечто, что претендует на то, чтобы стать доказательством. Принесение в суд доказательств это как раз форма доступа к правосудию. Доступа к суду из внешнего, им самим не котролируемого и им не изучаемого, им непознаваемого мира6. В связи с этим при поступлении новых доказательств суд вынужден давать лишь нормативные оценки таким доказательствам. А такие оценки могут быть лишь оценки по относимости доказательства и допустимости доказательств. Достаточность и достоверность зависят либо от совокупной оценки представляемого в качестве доказательства объекта и дела либо вообще — от внутреннего убеждения суда, основанного, непременно основанного, опять-таки на конкретном составе дела, то есть опять-таки на совокупности доказательств. Допустимость же и относимость представленного в качестве доказательства вполне возможно оценивать изолированно от практически все прочих материалов по делу, привязываясь только к предмету, основанию и субъектному составу. Предмету, основанию, субъектному составу самого спора.
Заметим, что законодательство практически всех стран устанавливает определённую свободу суда в виде судебного усмотрения, а потому устанавливает и правило, согласно которому вообще ни одно из доказательств не имеет для суда заранее установленной силы7. Любое исключение, ограничивающее свободу суда в исследовании и оценке доказательств, должно быть прямо указано в законе. Оно никак выведено из него никакими сопоставлениями никаких норм не может. Заметим при этом, что ограничение свободы в способах доказывания есть именно ограничение свободы, причём в данном случае уже свободы человека. Процессуальной свободы и именно доступа к правосудию (из внешнего для суда мира). Следовательно, и ограничение в способах доказывания также не может быть выведено ни откуда, а должно лишь прямо содержаться в той или иной норме законодательства
Из сказанного же следует, что суд в принципе не может быть ограничен в вопросах получения материалов в дело и исследования материалов по делу иначе, как прямым указанием на такое ограничение в законодательной норме. Причём такого рода ограничение, если даже оно содержится в законодательстве, всегда будет носить очень узкоспециальный характер, так как оно должно быть мгновенно связано сразу же с десятком принципов, на которых строится защита прав и свобод. В частности, оно должно быть непременно связано с тем. что права и свободы человека, в том числе и процессуальные права на доступ к правосудию, не могут быть ограничены даже законодательством иначе, как только и исключительно в целях, указанных в конституции и с соблюдения принципа верховенства права над властью. А равно и с соблюдением цели существования государства вообще и любой из его властей — в частности. Таким критериям реально удовлетворить весьма, поверьте, непросто, а потому-то ограничения в способах доказывания встречаются настолько редко, что их, как правило. можно перечесть по пальцам; причём из этих ограничений часто делаются исключения, переводящие доказывание опять-таки в свободную область8.
Откуда же тогда берётся убеждение, что суд не может исследовать в зависимости от критериев, описывающих его компетенцию, те или иные доказательства и привязки к тем или иным обстоятельствам? Заметим, что критерий компетенции суда касается, собственно спора, описанного только и исключительно по предмету, основаниям и субъектному составу. И всё! Никакого ограничения компетенции суда в исследовании доказательств тех или иных обстоятельств в законодательстве вовсе не существует. И, что самое характерное: как видно из описанного, и существовать не может. Кроме случаев, когда право и свобода человека может быть ограничено в целях, указанных в конституции… и, словом, в соответствии со всем уже описанным ранее.
Как ни странно это звучит, но указанные явно ошибочные мнения об ограничении суда в исследовании доказательств и юридической оценке обстоятельств вытекает из того, что весьма и весьма часто юристы путают сразу несколько предметов. В частности:
- предмет спора, который рассматривает суд,
- и предмет доказывания внутри этого спора.
Первый — действительно является составной частью критерия для компетенции суда, а вот второй — ни в коем случае.
Например, совершенно ясно9, что в первом из описанных споров, истец добивался не только взыскания суммы иска, но и, возможно, установления обстоятельства нанесения ему ущерба в определённом размере. Во втором случае, возможно, побочным эффектом решения суда могло быть установление нарушения права истца.
Но, — вот тут надо обратить внимание! — суда совершенно не касается то, как впоследствии будет использовано и вообще будет ли использовано его решение. Реализация права или свободы, установленной в решении есть результат чистого усмотрения не публичного субъекта, не власти, а частного субъекта. И судить об этом кому угодно, но не суду. Например, описанный выше российский случай закончился удовлетворением иска. Заметим, что для того, чтобы взыскать деньги в оставшейся сумме надобно предъявлять по крайней мере ещё один иск. А последнее — может состояться, а может и не состояться, и повлиять на это никакой суд не вправе. Таким образом, суд может достоверно знать лишь предмет спора, который он сам рассматривает, но не может ничего знать о том, какие ещё иски будут появляться затем. И вообще — будут ли они появляться. А если об этом ничего не знает суд и знать не может, то ни одного определения. в том числе и определения об отсутствии у него такой компетенции, он и вынести на таком основании не в состоянии.
В украинском случае человек просил компенсировать ему моральный вред, вызванный нарушением его права представителем власти. Следовательно, вопрос самого нарушения не являлся предметом спора, а был лишь вспомогательным относительно предмета. На основании решения о взыскании морального вреда по этому поводу могут быть только и исключительно выплачены соответствующие суммы из бюджета, но никак не отменён, например, тот или иной акт, нарушивший права. Да, в решении будет содержаться констатация самого нарушения права и указаны фактические обстоятельства такого нарушения, но для получения судебного акта, которым бы то или иное постановление было бы признано незаконным и по сему поводу подлежащим отмене, необходимо по крайней мере одно волевое действие в никакой зависимости от суда не находящееся: обращение в соответствующий административный суд. Но судья в данном случае весьма вероятное приняла за логически неизбежное. А вот на это она права, разумеется, никакого не имела.
Потому как гадание на кофейной гуще, пусть и самыми правдоподобными предсказаниями — точно никак не входит в компетенцию суда.
- Искать тайный смысл в этой одной копейке не надо: при любом категорическом ограничении всегда будет возникать вот эта самая «одна копейка». ↩
- Говоря откровенно, я бы любого, кто заявил бы иск о денежной компенсации морального вреда, попросил бы обосновать мне сумму такого вреда, до копейки… Понимаю, что никакого обоснования я никогда бы не дождался. ↩
- А заодно: убедились ли Вы, что юриспруденция не есть наука, изучающая исключительно тексты законов? ↩
- Для россиян это особенно сильно разжёвывать не требуется. так как подобные обоснования содержатся в актах как Конституционного суда Российской Федерации, так и в актах, Верховного суда России и Высшего арбитражного суда того же государства. ↩
- Не основания, под которыми следует разуметь исключительно фактические обстоятельства, а те посылки, содержащиеся в законодательстве, на которые ссылается истец при заявлении спора — именно юридические мотивы спора ↩
- Quod non est in actis, non est in mundo. ↩
- Не путать с преюдицией — там устанавливается необходимость или право доказывать те или иные обстоятельства, а не сила доказательства. Любое доказательство в виде, например, решения, вступившего в законную силу, вполне можно опровергнуть тем, что доказать, что представленное доказательство подложно. И суд не вправе отказаться рассматривать вопрос подложности доказательства. ↩
- Ярким примером может служить ограничение доказывания наличия договора путём ссылки на свидетельские показания. ↩
- Хотя отчего это так ясно? ↩
Связанные материалы
Tags: дискреция, доказательство, договор, доступ к правосудию, конституция, компетенция, норма, нормативное регулирование, нормативность, определение, обязательство, нравственность, ответственность, власть, подведомственность, подсудность, понятие, поручительство, процесс, право, права человека, преюдиция, Украина, моральность, закон, логика, сделка, свидетель, свобода, способ защиты, убытки, суд, судебное суждение, судебная система, юридическая техника, юриспруденция, толкование, третейский суд, третье лицо
